Константин Телегин

Люди

"Три сестры", Театр "Красный факел", Новосибирск


Как изменилось ваше отношение к спектаклю за то время, пока он идет, и за время репетиций?

Я в этот спектакль ввелся за две или три недели до премьеры. Это и хорошо, и плохо. Мы разговариваем на языке жестов, а Соленый говорит немного, так что мне не пришлось особенно много учить. С другой стороны, я увидел уже сложившийся спектакль, и нужно было себя как-то в него вмонтировать.
А что касается показов на протяжении года, то, конечно, спектакль растет. Он выезжает на фестивали, развивается.


Вы вообще когда-нибудь думали, что сыграете Соленого?

Да, конечно. Это моя роль, я о ней думал еще со студенческих лет. Много было размышлений, и я хорошо знаю ее.


Насколько то, что вы себе представляли, отличается от того, что вам предложил в работе Тимофей?

Все мои юношеские представления об этом персонаже не совсем вписывались в эту постановку... Мне сейчас сорок четыре, я не помню, сколько точно лет Соленому, но он младше меня. И мне, конечно, приходится по-другому смотреть на эту ситуацию: это другой тип взаимоотношений, другая любовь.
Тимофей очень чутко относится к актерам и, изобретая образ персонажа, пытается брать начало в актере. Нам приходится работать не только с материалом автора, но и со своим собственным. Есть мой личный опыт, который соединяет меня с Соленым и с Ириной. Кроме того, мы соотносим себя с глухонемыми. Это другие люди, у них очень обостренное восприятие, оголены нервы, оголены комплексы... Соленый – это, вообще, один сплошной комплекс.


Давайте как раз поговорим про то, какой ваш Соленый? Как вы его себе представляли, и каким он получился в спектакле?

Я как-то его представлял, и он как-то получился. Как именно – мне тяжело судить. Мне вообще тяжело судить о спектакле, каким он получился в итоге. Себя же не видишь, поэтому лишь относительно понимаешь, что получилось. Даже часто так получается, что я играю одно, а со стороны получается другое. Тут можно полагаться только на режиссера, он говорит: это хорошо, это оставь.


А какую задачу вы сами себе ставите? Каким должен быть ваш Соленый?

Моя задача – исследовать этого человека. С одной стороны, в нем есть много творческого, он легко возбудим, любит поэзию, Лермонтова. Но, с другой стороны, он очень зажат из-за своих страхов, воспитания, образа жизни. Ему очень тяжело высказаться, очень тяжело напрямую сказать, что он любит человека. И вот в этом столкновении творческого начала и комплексов он проживает свою мысль, совершает какие-то поступки, идет на убийство… Он понимает, что убивать соперника нехорошо, но не может ничего с собой сделать. «Я убью, – говорит он, – извините! Я не потерплю. Я не смогу терпеть соперника. Это больше, чем я, – страсти, которые владеют моим сознанием». Моя задача показать человека с таким внутренним миром.


Насколько вашей задаче помогает то, что вы не говорите, что вы лишены языка?

Очень помогает. Я пытаюсь сказать, не понимаю, понимает ли меня человек. Я пытаюсь донести какие-то мысли своим неумелым языком. Человек меня не слышит.


А тут это у вас воплощено буквально.

Да, только я не могу утверждать, что именно так это и читается.


Да, мы себя со стороны, естественно, не видим. А расскажите, пожалуйста, как вам дался ваш трехнедельный ввод в, насколько я понимаю, достаточно жестко застроенный спектакль.

Да, там все очень простроено. Это такой звуковой балет: из шумов все построено, как в музыкальной партитуре. Многослойный, с множеством параллельных линий действия. Многие элементы связаны между собой: движение с какими-то звуками, действиями.
Но мне довольно легко было вводиться. Во-первых, я увидел уже то, что было сделано. В меру своих сил понял, что хочет режиссер. Мне не было сложно, я не помню препятствий. Выучить текст было не сложно, так как его немного и текст жестовый. И понять персонажа, его желания и мешающие ему обстоятельства, тоже мне было легко.


Есть ли какая-то особенно интересная с актерской точки зрения сцена?

Есть там сцена разговора Соленого с Ириной, когда Соленый бьет по лицу Ирину. К ней нужно подойти. Я должен все простроить и поднять до этого градуса. Она как термометр работает: я после этой пощечины понимаю, правильно ли я подвел все к этой сцене, вытекла ли пощечина органически из предыдущих моих действий. Ну, а дальше уже там ничего интересного не происходит. Все накапливается именно до этого переломного момента, который говорит мне, правильно ли я играл в течение всего спектакля.


Есть ли сцены ваших партнеров, в которых их игра вам особенно нравится?

Да, есть очень атмосферные вещи. У нас в театре идет трансляция, благодаря которой мы слышим и видим спектакль, находясь за сценой. Мне нравятся ночные сцены в третьем акте, когда пожар. Электричество гаснет, потому что пожар, все в темноте, свет от фонаря. И финал «Трех сестер» тоже нравится.


Давайте поговорим про выездные показы спектакля. На вас как на актера влияет то, что вы показываете спектакль на очень разную публику, не всегда знающую текст? Что вам это дает, или как вам это дается?

Мне казалось, что в Вене для зрителей все было новостью. С самого начала так держалось внимание. И для меня это стало сюрпризом. Русскому зрителю в большинстве своем известна пьеса, вообще, мне кажется, все знают, что «Три сестры» это «в Москву», это героини, которые ждут и не могут уехать в Москву. А там мне казалось, что они прямо открывали эти простые вещи. На каких-то таких простых сюжетных вещах держалось внимание в течение всех четырех с лишним часов. Такое ощущение, что они были на протяжении каждой минуты с нами и следили за происходящим с любопытством.
Есть категория зрителей, которые не совпадают со спектаклем по своему состоянию. Не понимают, что это такое. В начале первого акта заключается договор со зрителем. И, если в этот момент не произошла любовь у нас, то потом тяжело зрителю и во втором, и в третьем акте. Мне кажется, есть такая категория людей, которая из уважения к классике, Чехову досматривают до конца. Но все равно чувствуется, что что-то не попадает. Я, по крайней мере, замечаю таких зрителей.


Как вам кажется, такие люди чаще приходят, когда вы ездите на гастроли?

Нет-нет, у нас дома. У нас город большой, миллионный, но театральный круг все равно ограничен. И начинает приходить такая публика, которой нужно просто провести время. Почему так? Зачем? Нам нужно напрягать себя, свое внимание, тратить дополнительные усилия, чтобы их «взять».


А на фестивалях публика вам кажется более открытой?

Да. Какие-то вещи им более понятны. Но это тоже становится ясно только в ходе спектакля: вот, раз, и сработало. Хорошо, когда зритель фестивальный.
Кстати, в Вене зрители смотрели наш спектакль как перформанс и отдельные вещи прямо оценивали аплодисментами, когда им нравились, как режиссер это придумал. Есть момент, когда Роде или Федотик говорит: «Волчок, такой чудесный звук, обратите внимание». И все персонажи кладут голову на стол, потому что волчок на столе, а они голову кладут на стол, ухом слушают вибрации. Забавно. Это понравилось зрителям венским.


Это более музыкальное чувство, когда ты ощущаешь предмет по вибрации, которую он производит.

Да-да-да, это более обостренное чувство. Даже имея слух, мы все равно чувствуем вибрацию, если, например, человек говорит низким голосом. Если мы будем внимательны, мы услышим исходящую вибрацию. А у глухих людей эти ощущения находятся в обостренном состоянии.












театр: Театр "Красный факел", Новосибирск
когда: 16, 17 и 18 апреля, 19:00
где: Центр им. Вс. Мейерхольда



КОНКУРС ДРАМА РОЛЬ ВТОРОГО ПЛАНА ТРИ СЕСТРЫ





КОНКУРС МАСКА+ НОВАЯ ПЬЕСА СПЕЦПРОГРАММА ДРАМА КУКЛЫ ОПЕРА ОПЕРЕТТА-МЮЗИКЛ БАЛЕТ СОВРЕМЕННЫЙ ТАНЕЦ ЭКСПЕРИМЕНТ СПЕКТАКЛЬ РЕЖИССЕР ЖЕНСКАЯ РОЛЬ МУЖСКАЯ РОЛЬ ХУДОЖНИК ХУДОЖНИК ПО СВЕТУ ХУДОЖНИК ПО КОСТЮМАМ ДИРИЖЕР КОМПОЗИТОР



ПРИСОЕДИНЯЙСЯ