Карапузы Карамазовы

Спектакли

"Братья Карамазовы", Театр-студия "Небольшой драматический театр" и Российский государственный институт сценических искусств, Санкт-Петербург


В спектакле «Братья Карамазовы» студентов мастерской Л.Б. Эренбурга сценическое оформление до скупости простое: перед зрителем на помосте одиноко возвышается столб. Вокруг него будут разворачиваться все перипетии романа Достоевского. Минимализм сценографии позволяет единственному объекту переполниться смыслами, и постановка, закручивающаяся вокруг столба, оказывается к нему же и привязана. В свою очередь, столб неотрывен от земли – и это тоже метафора Эренбурга, намеренно лишающего героев Достоевского философских и религиозных рассуждений и сосредотачивающего внимание на бытовых конфликтах, низменных страстях и межличностных взаимоотношениях.

Пьянство становится еще одним ключевым образом. Актеры постоянно что-то пьют: почти в каждой сцене из-под помоста достается либо графин с водкой, либо коньяк, либо вода. Либо чай – в казенных стаканах, знакомых каждому, кто когда-нибудь ездил в поезде, или в изящных белых чашках. И кажется, что все пропитано дурманящими рассудок парами. Даже вода, которую брызжут в лицо, чтобы привести в чувство, – и та пьянит. Все происходящее проносится как будто в пьяном угаре или в хмельном воображении Федора Павловича Карамазова, который смотрит на четверку собственных по-лошадиному ретивых сыновей.

Карусель пьяного воображения, в первом акте постепенно разгонявшаяся, во втором крутится все быстрее, закручивается вокруг стоящего посреди сцены столба и буйной четверкой несется вперед. Уже не разобрать, где рождение, а где смерть: в замутненном сознании отца все точки сходятся в одну и голос новорожденного сына сливается с предсмертным криком самоубийцы.
Между тем верстовой столб отмеряет ключевые вехи в жизни каждого брата: рядом с ним Митя поднимает руку на отца, Алеша уходит в разгул, не сумев принять правды о «пропахшем» старце, Иван произносит «убей», подразумевая то ли отчаянно кудахчущую курицу, то ли… Здесь же Павел (которого в спектакле все зовут только по имени) меняет свое обличие: повторяет позу Ивана, надевает очки, как у брата, берет в руки такую же чашку, как у него, – двойник, последователь. Только вот чужой шарф не по размеру оказался, и на шее Смердякова он затягивается петлей, как и грех отцеубийства, совершенный с одобрения и молчаливого согласия брата. Шарф цепляется за этот же столб, который теперь символизирует плаху. К ней бегут, чтобы избавиться от жизни и в отчаянном порыве приблизиться к небу. Но на черном небе в спектакле Эренбурга Бога, кажется, нет. И хотя персонажи трижды повторят со сцены: «В Бога верую, но мира его не принимаю», – от метафизики здесь больше ничего не осталось. Вместо креста, о котором в финале истошно просят персонажи, тут все тот же столб – остов без перекладины. Только можно ли его поднять в одиночку? В спектакле Эренбурга невозможно. Даже впрягшись вчетвером – невозможно. Вот и бегают вокруг своего недокреста братья и их женщины. Плачут, страдают, сходят с ума, вешаются. И наконец оборачиваются несмышлеными детьми в смешных белых подгузниках. Детьми, которые не знают рассуждений о смысле жизни, о вере и отчаянье. Малышами, которые заигрались и не понимают, о каком кресте просят. Карапузами, которыми они навсегда останутся в восприятии своего пьяного, но любящего отца.

Если снять философский и религиозный пафос с романов Достоевского, то его герои в своей простоте, искренности и порывистости окажутся похожи на этих самых несмышленых младенцев в подгузниках.










театр: Театр-студия "Небольшой драматический театр" и Российский государственный институт сценических искусств, Санкт-Петербург
когда: 28 февраля, 19:00
где: Центр им. Вс. Мейерхольда



МАСКА+ БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ





КОНКУРС МАСКА+ НОВАЯ ПЬЕСА СПЕЦПРОГРАММА ДРАМА КУКЛЫ ОПЕРА ОПЕРЕТТА-МЮЗИКЛ БАЛЕТ СОВРЕМЕННЫЙ ТАНЕЦ ЭКСПЕРИМЕНТ СПЕКТАКЛЬ РЕЖИССЕР ЖЕНСКАЯ РОЛЬ МУЖСКАЯ РОЛЬ ХУДОЖНИК ХУДОЖНИК ПО СВЕТУ ХУДОЖНИК ПО КОСТЮМАМ ДИРИЖЕР КОМПОЗИТОР



ПРИСОЕДИНЯЙСЯ