Александр Анисимов

Люди

"Леди Макбет Мценского уезда", Театр оперы и балета, Самара


«Леди Макбет Мценского уезда» Шостаковича является одним из самых мрачных, страшных произведений русской литературы, а судьба самой оперы, как мы знаем, многострадальна. С чем связано ваше желание воплотить на сцене именно этот сложный материал?

Я разделяю точку зрения, что опера Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда» очень серьезно отличается от своего литературного «родителя». Ведь очерк Лескова – это практически судебный очерк, а произведение Шостаковича рождено любовью - опера была посвящена любимой женщине композитора. Вот с этих позиций я и исходил, когда тоже влюбился в эту партитуру. Я услышал запись Ростроповича с Лондонским оркестром с участием Вишневской и Гедды. Далее произошла практически детективная история, потому что отыскать партитуру первой редакции в то время было абсолютно невозможно. Единственное, что я знал и знали все, что премьера была в МАЛЕГОТе (Ленинградский государственный академический Малый оперный театр, в настоящее время – Михайловский театр – прим. автора). Но там партитура была утеряна. Я поехал в Москву, в МузФонд – была такая замечательная организация – и попросил разрешения покопаться на полках с буквой «Ш». В разделе Шостаковича я все-таки обнаружил две партитуры: практически вся опера, кроме последних двух картин, в рукописном варианте. Я сделал себе копии и потом обнаружил, что эта редакция оказалась не чисто первой редакцией: оркестровка была первой редакции, а выброшенные некоторые сцены и симфонические антракты – в том виде, в котором Шостакович сделал во второй редакции. То есть оказалось, что существует еще промежуточная редакция, которую я и отыскал. По слуху, по записи я постарался привести ее к первой редакции полностью: включил антракты, эротические моменты, сцену изнасилования, возвратил текст первой редакции. И мы поставили этот спектакль в Минске: он имел успех. Эта была замечательная творческая команда: режиссер Изворска-Елизарьева, художник Окунев и я (премьера состоялась в Национальном академическом Большом театре оперы и балета Республики Беларусь в 1990 г. – прим. автора). И в будущем я уже обращался к этой партитуре в разных странах – она стала моей путеводной звездой, потому что, например, ростовская постановка (Ростовский государственный музыкальный театр, 2004 г. – прим. автора) получила две премии «Золотая маска» («Работа дирижера в опере», «Работа художника в музыкальном театре», 2005 г.).

В том числе ваша личная премия «Работа дирижера в опере».

Да, причем там была очень серьезная конкуренция: Курентзис привез свою знаменитую «Аиду» в постановке Чернякова. Но, тем не менее, жюри во главе с председателем Родионом Константиновичем Щедриным проголосовали за мою кандидатуру.

На одной из пресс-конференций вы охарактеризовали оперу как эксперимент Самарского театра. В чем состоит «экспериментальность»?

Да, совершенно верно. Театр открылся после реконструкции и был абсолютно без репертуара, кроме двух названий, которые все-таки удалось адаптировать и сохранить. Первой задачей было накопить репертуар, прежде всего, классический. Этому мы посвятили года три. И вот когда пришло время, я сказал: «А вот теперь мы будем хулиганить». Мы поставили очень неоднозначного, яркого, интересного «Севильского цирюльника», потом мы вышли в малый зал, который с опозданием был реконструирован, - и там немного похулиганили. Наконец, я сказал, что теперь публика нам поверит, потому что получить публику на Шостаковича на тысячный зал в Самаре непросто. Много было скептиков, но в конечном итоге мы победили.

То есть, по вашему мнению, за шесть лет, с тех пор как вы пришли в Самарский театр, публика изменилась и стала готова к таким экспериментам?

Во-первых, вернулась та публика, которая всегда любила театр. Ведь театру 85 лет, у него были совершенно фантастические периоды успеха: гастроли в Москве, мировые премьеры, такие как «Иван Грозный» с Ростроповичем за дирижерским пультом, были великие замечательные русские певцы. Соответственно, публика любила, знала и шла на спектакли театра. А потом эта публика заснула. И пробудить ее было первой задачей. К тому же, время идет, и нам нужна была новая публика. Ее не просто завоевывать, но какие-то успехи есть.

Какие трудности возникали в процессе создания? Как проходила работа над постановкой с командой, режиссером Георгием Исаакяном, исполнителями, и как они приняли вашу инициативу воплощения на сцене данной оперы?


У меня большой опыт работы с разными режиссерами. И мне интересны разные почерки: разные почерки воплощения на сцене и разные почерки самой работы, конструирования общего плана и отдельных репетиций. Мне приходилось работать с разными стилями. С Георгием мы вместе работали в Перми, ставили разные спектакли. Нам всем повезло, что Георгий впервые взялся за эту оперу. Стиль нашей команды я бы назвал интеллигентно-острым. Во-первых, Исаакяну не свойственно ни кричать, ни топать ногами, ни требовать чего-то невозможного; его лицо, его имидж говорит о том, что мы сейчас будем заниматься любимым делом, и будем стараться это делать с удовольствием. Вот этот стиль мне очень нравится и очень важен при работе с оркестром. И, несмотря на сложность этого материала, работа была подвижническая, интересная, яркая, с энтузиазмом. А те, кто не мог, те, кому это не нравилось, – они отвалились, и никто их особенно не заставлял.
Мы практически сделали два состава – это немало для такой трудной оперы. Один состав – полностью певцы Самарского театра, второй состав приглашенный, но героиня, Ирина Крикунова, практически шесть лет здесь живет и работает, и почти все премьеры театра были с ее участием.

Вы сейчас упомянули свою работу с оркестром. Кем вы являетесь для своих музыкантов (авторитарный лидер, друг, наставник и т.д.)? Насколько авторитарным вам приходится – или не приходится – быть в качестве дирижера?


Считается, что дирижеры делятся на диктаторов и демократов. Мне ближе второй стиль. Но я весы по знаку рождения и стараюсь диалектически подходить к этому вопросу, потому что порой даже без какого-то кнута, жесткого решения, сердитых глаз на репетиции не получится. Я счастлив, когда у меня все проходит с взаимопониманием. Давить на солистов оркестра нельзя, совершенно невозможно, тем более учитывая российскую театральную специфику. Поэтому приходится даже иногда прибегать к каким-то уловкам в партитуре, помогать звучанию оркестра, чтобы оно происходило так, как это задумал Шостакович, с помощью динамики, аппликатуры, лигатуры, масса хитростей накопилась за пять постановок этой оперы.

Александр Михайлович, какое исполнение, постановку оперы вы считаете эталонным?

Я не думаю, что могу привести пример эталонного спектакля. Хотя, честно говоря, может быть это будет не очень скромно, но такого спектакля, как самарский, я не помню, по качеству и по смыслу. Если говорить о звуке, то для меня, конечно, эталон – это запись Ростроповича с английским оркестром, с Галиной Вишневской и Николаем Геддой. Это совершенно фантастическая запись, правда, она была сделана все-таки в студии. Но, тем не менее, это для меня эталон.

Это уже не первый ваш опыт работы с этим произведением. Скажите, можно ли сравнивать вашу прошлую работу, например, в Ростовском театре, и нынешнюю?

Конечно, можно сравнивать. Мне кажется, ростовская постановка в то время была практически революционной для провинции. Но в этом спектакле сразу видна мудрость. Я не хочу сказать, что в Ростове была какая-то юная глупость. Но известная фраза, что последнее дитя – самое любимое, где-то справедлива.

Расскажите, пожалуйста, о ваших творческих планах на будущее? Какие оперные постановки вы планируете, с которыми, возможно, приедете на следующую «Золотую маску»?

Да, мы проторили дорогу: прошлая «Маска» с «Пиковой дамой» – это было первое появление нашего 85-летнего театра в программе «Маски». В этом году – второй раз, и, честно, говоря, не хочется, чтобы эта тропка зарастала, не потому что это какой-то престиж, а просто очень хочется встречаться с московской публикой, очень хочется поработать в хороших условиях акустики, хочется услышать авторитетное мнение не только двух-трех человек из экспертной комиссии, но и просто любителей оперы, москвичей, гостей столицы.
В этом сезоне мы уже поставили интересный и сложный спектакль, который покажем экспертному совету «Маски». Это тоже Шостакович, «Москва. Черемушки» – оригинальная версия, новое произведение, которое сотворили режиссер Михаил Панджавидзе и дирижер Евгений Хохлов. Еще мы планируем показать «Леди Макбет» в Петербурге по приглашению Гергиева на одной из сцен Мариинского театра: скорее всего, это будет уже осенью. Кроме того, мы будем участвовать в фестивале Ассоциации музыкальных театров, который возглавляет Исаакян, скорее всего со спектаклями «Севильский цирюльник» и «Леди Макбет». И мы получили приглашение показать нашу последнюю серьезную работу «Леди Макбет Мценского уезда» в Китае, в недавно открытом новом оперном театре в Харбине. В Минске этим летом собираюсь сделать концертное исполнение «Отелло», и для этой цели я пригласил швейцарского режиссера, потому что это очень непростое дело – на филармонической сцене показать великую драматургию Верди, но, надеюсь, что Дитер Кеги вместе с оркестром и солистами сможет это сделать. Вот такие планы.












театр: Театр оперы и балета, Самара
когда: 22 февраля, 19.00
где: Музыкальный театр им. К.С. Станиславского и Вл.И. Немировича-Данченко



КОНКУРС ОПЕРА ДИРИЖЕР ЛЕДИ МАКБЕТ МЦЕНСКОГО УЕЗДА





КОНКУРС МАСКА+ НОВАЯ ПЬЕСА СПЕЦПРОГРАММА ДРАМА КУКЛЫ ОПЕРА ОПЕРЕТТА-МЮЗИКЛ БАЛЕТ СОВРЕМЕННЫЙ ТАНЕЦ ЭКСПЕРИМЕНТ СПЕКТАКЛЬ РЕЖИССЕР ЖЕНСКАЯ РОЛЬ МУЖСКАЯ РОЛЬ ХУДОЖНИК ХУДОЖНИК ПО СВЕТУ ХУДОЖНИК ПО КОСТЮМАМ ДИРИЖЕР КОМПОЗИТОР



ПРИСОЕДИНЯЙСЯ